В гостевой комнате особняка Тодаро царила тишина, такая густая, что в ней можно было утонуть. Лина лежала на спине на огромной кровати, уставясь в темноту потолка. Каждое слово Марко, произнесённое низким, уверенным голосом, висело в воздухе комнаты, как обещание. Или проклятие. Лина потянулась к графину на тумбочке. Первый бокал джина выпила залпом, чтобы прогнать дрожь в руках. Второй – медленнее, ощущая, как холодная волна растекается по венам. Третий – уже почти машинально, потому что тишина и одиночество стали невыносимы.

Тодаро был чертовски прав. Между ними висело немыслимое, плотское притяжение. Ей нравилась его уверенность, та бесцеремонная сила, с которой он поцеловал её у кабриолета. И её тело отзывалось на это воспоминание даже сейчас – тихой волной тепла в низу живота, заставляя сжать бёдра. Но достаточно было на миг, на одно неуловимое мгновение, подумать о Ксандре, и острая боль пронзала грудину. Не метафорически, а физически – сердце сжималось в ледяной комок, дыхание перехватывало. Похоть, это жалкое, тёплое пламя, тут же отступала, задуваемая ледяным вихрем тоски. Боль была сильнее. Она была намного сильнее и безжалостней вожделения. Любовь, даже мёртвая, даже превратившаяся в надгробный памятник, побеждала всё. Она была гравитационной чёрной дырой, в которую засасывались все другие чувства, все порывы.

Четвёртый бокал Лина налила уже с тупой решимостью. И в этом опьяняющем тумане родилась простая, циничная логика: может, проще сдаться? Пойти на поводу у этой животной тяги. Отдаться Марко, позволить ему взять своё, как он и обещал. Он почувствует победу, его мужское тщеславие будет удовлетворено, а когда охотник добился желаемого трофея, азарт угасает. Его любопытство к ней будет унято. И тогда всё вернется на круги своя. К обычному, необременительному флирту. Но стоит ли это предательства памяти?

Лина закрыла глаза. Тьма сомкнулась за её веками, но образ Ксандра не растворился. Он лишь стал чётче, рельефнее, вышел из пьяного тумана. Джин оказался жалким союзником – он притупил страх, но обострил тоску, сделал её химически чистой и едкой. Девушка отвернулась на прохладную сторону подушки, пытаясь вжаться в её, стереть границы собственного тела, которое вдруг снова стало чужим, неуютным сосудом для этой невыносимой боли. И тогда раздался скрип двери, потом шаги по паркету. Её мурашки побежали ещё до прикосновения. Мужские пальцы легли на её голую икру, скользнули чуть выше, к колену. И Каролина резко села, отдернув ногу, как от раскалённого металла. Сердце колотилось о рёбра.

— А как же сохранить себя до свадьбы, Марко? — она выдержала паузу, позволяя сарказму напитать каждое слово. — Ну, или приходи сюда с Габи. Я посмотрю, если уж так нестерпимо хочется зрелища.

В лучах лунного света, падавшим из высокого окна, Марко был не менее, а может, и более прекрасен, чем днём. Свет лепил скулы, тонул в зелёных глазах, серебрил незастёгнутый ворот рубашки. В нём была опасная, почти звериная грация. И её тело отозвалось на эту картину мгновенным ответным жаром. Пальцы сами собой сжались в кулаки, чтобы не потянуться к нему, не ощутить под шелком напряжение мышц, не проследить рукой жёсткий рельеф пресса, не обхватить ладонью член через ткань брюк, чтобы почувствовать его возбуждение, наглое, живое доказательство его желания. Но Каролина знала, что первый шаг станет пропастью. Одно прикосновение, один поцелуй, и она сорвётся в это падение без возможности остановиться. Она не просто потеряет контроль над ситуацией. Отдаться Марко означало бы не уступить силе, а предать саму ту любовь, которая теперь составляла всю её суть. И это было единственное, что у неё осталось.

Так легко было любить Ксандра. Даже спустя три месяца после его смерти. Эта любовь не требовала усилий, не ставила условий, не выносила приговоров. Она просто была – наполняла каждую клетку, неслась по кровотоку, заставляла сердце биться ровно настолько, чтобы продолжать существовать. Любовь к нему стала не чувством даже – органом. Частью тела, ампутировать которую невозможно без риска истечь кровью насмерть. И пусть Ксандра больше не было рядом, и не будет никогда, эта странная, траурная, абсурдная любовь стала единственным якорем, удерживающим её на поверхности бытия.

Любить его было легко. И так же легко было ненавидеть себя. Ненавидеть за эту слабость, за предательскую телесную слабость рядом с другим мужчиной. Марко был идеально сложен, его мышцы перекатывались под горячей кожей, как у древнегреческого бога, его умелый язык скользил в её рту под тем самым правильным углом, заставляя вязкое, запретное вожделение собираться внизу живота. Его запах уже въедался в её кожу. И его внушительный член упирался в её бедро, и ей до судороги в пальцах хотелось прижаться к нему теснее, вплавиться, стереть последнюю дистанцию между их телами.

Ей хотелось куда большего, чем его губы, блуждающие по шее. Большего, чем его пальцы, проникшие под резинку пижамных шорт, двигающиеся в ней в рваном, дразнящем ритме. Ей хотелось, чтобы его рот нашёл её грудь. Чтобы его зубы впились в загорелую кожу, оставляя багровые метки. Ей хотелось, чтобы он вошёл в неё не пальцами, а резко, грубо, на всю длину, одним движением уничтожая это невыносимое напряжение. Чтобы он вытрахал из неё эту ледяную пустоту в груди, эти три месяца траурного воздержания. Ей хотелось жесткого секса, на тонкой грани между наслаждением и болью, после которого завтра будет ныть каждый мускул, а между ног – гореть и саднить. Ей хотелось позволить Марко Тодаро трахнуть себя, как в последний раз в жизни. Стонать в голос, скулить, кричать его имя, впиваться ногтями в его спину, оставлять на смуглой шее блядские, постыдные следы, которые завтра утром не скроет смокинг. Её тело молило о разрядке. И именно за это она ненавидела себя.

Каролина закрывает глаза и старается вырвать эту клубящуюся, чёрную ненависть из груди. Она повторяет про себя, что это просто секс, лекарство для израненной души. Что завтра она сотрёт всё из памяти и оба просто будут жить дальше, утолив любопытство. Им точно будет хорошо сегодня, а завтра он женится, а она так и останется вдовой. Всё. Точка. И тело согласно. Оно жмётся ближе к жару мужчины, прогибается в пояснице, подставляя шею под новые поцелуи. Оно отзывается влагой и пульсацией между ног. Оно уже срывается на первые, сдавленные стоны, когда пальцы Тодаро ускоряются, а большой палец очерчивает круги там, где напряжение достигает пика. Но сердце, такое глупое сердце, всё ещё ноет и покрывается тонкой сеткой трещин. Если Ксандр видит её сейчас с того света, простит ли он? Лина представляет его лицо, его тёмные глаза с расширенными от страсти зрачками, его ухмылку одним уголком губ, и ей так сильно, так невыносимо хочется, чтобы прямо сейчас рядом оказался он.

Глупо. Это так чертовски глупо.

Ему бы не нужно было спрашивать. Он бы просто содрал бы с неё эту пижаму и трахал бы неистово, глубоко, до потери пульса, выдыхая ей в губы хриплое, сорванное «люблю» за секунду до того, как мир взорвался бы оргазмом. Картинка вспыхивает в сознании с такой фотографической чёткостью, что у неё перехватывает дух. Она почти чувствует его пальцы внутри, его запах, его губы на ключице. Блядь. Неужели ей так легко себя обмануть? Пожалуй, нет. Ей хочется думать, что нет, но в ней – полбутылки чистого джина и безграничный объём боли. И этот коктейль нехило бьет в голову. Она ловит зубами нижнюю губу мужчины, чуть оттягивает и отпустив, шёпчет, сбиваясь на рваные вдохи:

— Тебе было плевать, чьё имя я буду стонать? Тогда… трахни меня, Ксандр. Она смотрит прямо в глубину его расширенных зрачков и не ждёт ответа. Она вообще перестала что-либо ждать. И вдруг раздаётся скрип дверных петель.