Жизнь, как ни странно, вернулась в привычное русло. Они вернулись в ЭлЭй, начался суд над заказчиком покушения, и даже журналисты наконец угомонились. Неделя ада, когда каждое их появление на людях снимали под всеми возможными углами. А потом индустрия развлечений выплюнула новую порцию свежатины – какой-то скандал с певцом, какая-то измена актрисы, какой-то развод продюсера – и мир переключился. Наконец можно было выдохнуть. Поэтому этим вечером они с Ксандром решили отправиться в его клуб. Место, которое стало их вторым домом задолго до того, как они оба это осознали. Здесь они впервые увидели друг друга не просто красивыми людьми в красивой толпе, а чем-то большим. Здесь она впервые почувствовала, как его взгляд раздевает до костей, не спрашивая разрешения. Здесь она впервые поняла, что пропала. И даже те пару раз, когда стены этого клуба становились свидетелями сцен, от которых у нормальных людей стыла бы кровь в жилах, не отменяли главного: здесь она чувствовала себя в безопасности. Рядом с ним – в безопасности. Под его защитой – в безопасности.

Сегодня Лина надела белую короткую футболку, открывающая полоску загорелой кожи над поясом и юбку в складочку. От той светской принцессы, которую лепили из неё с детства, не осталось и следа. Роскошь – да, она чувствовалась в каждой нитке, в каждом аксессуаре, въевшаяся в кожу, как татуировка, которую не свести. Но дерзость, сквозившая в каждом движении, в том, как она держала спину, как смотрела на мир, было уже не скрыть. Автомобиль мягко скользил по вечернему Лос-Анджелесу, когда зазвонил телефон Ксандра. После короткого диалога он говорит, что ему придётся оставить её на пару часов. Она кивнула. Заставила губы сложиться в подобие улыбки. Сказала себе, что это нормально, что так бывает, что она справится. Одно расставание чуть не отняло его у неё навсегда – и этот страх теперь жил под кожей, пульсировал где-то в районе позвоночника липкой, холодной волной каждый раз, когда дверь за ним закрывалась. Но нельзя было позволить этому страху управлять собой. Она справится.

Каролина выскользнула из машины, чувствуя спиной взгляд мужчины, пока авто не скрылось в потоке огней, и направилась ко входу. Каблуки цокали по асфальту, ветер играл с подолом юбки, а внутри всё ещё пульсировало это дурацкое напряжение, которое она приказала себе не замечать. – Миссис Монтеро, – охранник у двери расплылся в приветливой улыбке, услужливо открывая перед ней тяжёлую дверь, пропуская без очереди. Внутри музыка ударила в грудь, и Лина сразу направилась к бару, где взяла бутылку джина. В випке одной сидеть не хотелось, как и танцевать без Монтеро, поэтому она решила дождаться его в кабинете. Неприметная дверь в конце коридора – только свои знали, что за ней скрывается не подсобка и не служебный выход, а личное пространство Ксандра Монтеро, куда вход посторонним был заказан. Она толкнула тяжёлую створку, шагнула внутрь и застыла.

Потому что за столом сидел он. Тот, кто поймал её, когда земля ушла из-под ног на похоронах. Тот, кто помогал собирать вещи из их с Ксандром квартиры. Тот, кто смотрел на её слёзы, на её истерики, на то, как она разваливается на куски и всё это время знал. Знал, что Ксандр жив. Знал, что она рыдает по живому человеку, проклинает небеса за несправедливость, учится жить в мире, где, как она думала, больше нет кислорода, – и молчал. Артур Бриггс. Захотелось запустить этой бутылкой прямо в него, но она не сделала этого. Вместо этого Каролина медленно, с нарочитой грацией приподняла бровь, позволяя себе растянуть этот момент, смакуя его, как глоток дорогого виски, который обжигает горло прежде, чем согревает изнутри. Потом так же неторопливо опустилась на кожаный диван напротив.

– Ну привет, Артур. – Голос прозвучал ровно, даже лениво, но тон этот не обещал ничего хорошего. – Давно не виделись. Как дела? Что нового?

Возможно, ей стоило себя контролировать. Возможно, стоило натянуть ту самую маску, которую она носила большую часть своей жизни, за которой никто никогда не видел ни боли, ни страха, ни этой выматывающей пустоты, что разъедала изнутри. Каролина Альварес двадцать лет училась быть кем угодно, только не собой – примерной дочерью, удобной невестой, холодной красоткой, равнодушной ко всему, кроме собственного отражения в чужих глазах. Маски менялись как наряды, и ни одна не была настоящей. Но Ксандр пришёл и разнёс все эти конструкции к чёртовой матери. Он увидел этот огонь сквозь любую броню, сквозь любую ложь, сквозь слои идеально выстроенной защиты, и не испугался. Наоборот – он взращивал это пламя, раздувал, подкидывал дров в виде своей одержимости, своей грубой нежности, своих прикосновений, от которых плавились кости, своих поцелуев, оставлявших следы на коже, своих оргазмов, разрывавших реальность на части и собирающих заново уже другой . Он дал ей право быть собой. И она перестала прятать пламя.

В тот день, когда мир рухнул, когда ей сообщили, что его больше нет, огонь внутри неё как будто потух, как будто его затопило слезами так, что казалось, даже пепла не осталось. Каролина будто превратилась в собственную тень. Но это была ложь. Даже тогда это была ложь. Огонь никуда не делся – она просто затолкала его так глубоко, что он должен был либо погаснуть, либо спалить её изнутри заживо. А потом Ксандр вернулся, а с ним и её огонь. Вырвался наружу с такой силой, что иногда ей казалось, она сама себя боится. И сейчас всё это пламя, вся эта выжженная земля внутри, вся эта ярость, которую она копила три месяца ада, была направлена на одного-единственного человека, сидящего напротив в кресле её мужа. На мужчину, который отговаривал её заниматься клубом, который отговаривал её лететь на Сицилию, который всё это время знал. И делать вид, что она не ненавидит его за это сейчас, было выше её сил.

– И как давно ты знал? – она сделала глоток прямо из горла. Потом, не глядя, протянула бутылку Артуру. Плевать, что он на работе. Плевать на субординацию. Плевать на всё. – В какой момент твоя поддержка стала просто попыткой отвести меня от правды? Тёмные глаза напротив смотрели на неё с тем же ледяным спокойствием, от которого хотелось то ли разбить что-нибудь об его голову, то ли разрыдаться, уткнувшись в его плечо. Он говорил, что ему жаль, что по другому он не мог. И глубоко внутри она это понимала. Артур – не правая рука Каролины Монтеро. Он – правая рука Ксандра. и не обязан перед ней отчитываться. Но всё же ей хотелось бы думать, что за это время им правда удалось сблизиться и что она заслужила правду.

– Я провела в аду три месяца. – голос её чуть дрогнул,. – Я думала покончить с собой, лишь бы не жить с этой болью. А ты знал. Всё это время ты знал, что он жив. Она смотрела на него в упор. – Неужели у тебя даже мысли не возникло хоть как-то мне намекнуть? Неужели... – голос сорвался, провалился куда-то в грудную клетку, где огонь встретился со льдом и породил пар, застилающий глаза.

Она не смогла продолжить – слова застряли в горле колючим комом. Потому что разумом она понимала, что Артур не мог. Что любой намёк, и она бы уже неслась на поиски Ксандра, сметая всё на своём пути, не думая о последствиях, не просчитывая риски, не заботясь ни о чём, кроме одного-единственного человека. Но глупое израненое сердце всё равно болело. Каролина смотрела на Артура и ждала. Чего – она и сама не знала. Оправданий? Признания вины? Объяснений, которые ничего не изменят? Или просто того, чтобы он перестал быть этой непроницаемой глыбой льда и наконец показал, что всё это время тоже чувствовал хоть что-то, глядя на то, как она разваливается на куски, зная, что может собрать её обратно одним словом, – но не имея права это слово сказать.

К своим двадцати с небольшим Каролина успела усвоить одну простую и циничную истину: преданность в её мире водилась примерно так же часто, как единороги в Центральном парке. Мир, в котором она выросла, был прогнившим изнутри, и ядовитая начинка эта была щедро приправлена золотом. Женатые изменяли с такой регулярностью, что это давно перестало считаться изменой, превратившись в норму этикета; партнёры по бизнесу предавали при первой же возможности, если сумма была достаточно круглой; а друзья с наслаждением втыкали нож в спину при малейшем признаке слабости. И когда она впервые увидела, как Ксандр доверяет Артуру, ей показалось, что это какая-то игра. Что рано или поздно откроется обратная сторона, что этот ледяной человек окажется очередным предателем, и Ксандр, наученный горьким опытом, будет вынужден расхлёбывать последствия. Потому что в тёмном мире наркотиков тоже не бывает места такой роскоши, как доверие. Там у всех одна цель – наживиться, урвать свой кусок, а если для этого нужно переступить через кого-то, даже через того, кто называл тебя другом, что ж, тем хуже для друга.

Но чем дольше она была с Ксандром, чем глубже погружалась в его жизнь, тем сильнее понимала, почему он так спокоен за свою спину. Почему может спать, зная, что Артур где-то рядом. Почему не проверяет документы, не прослушивает разговоры, не держит его на коротком поводке, как всех остальных. Потому что Артур Бриггс был тем самым исключением, той самой аномалией, которая подтверждала правило. Человеком, которого нельзя было купить. И это осознание пришло к ней не сразу, оно вызревало медленно, но однажды просто стало фактом, не требующим доказательств. Она знала это. Просто знала – и всё. И в ситуации со "смертью" Ксандра Артур снова показал себя как тот, кому можно доверить буквально свою жизнь. Одно неуместное слово, один неосторожный комментарий, и правда бы всплыла наружу, и даже ФБР не смогли бы защитить второй раз Ксандра. Но Бриггс остался верен, и защищал не только правду, но и женщину своего босса. И пусть сейчас Лина чувствует обиду, но со временем осознает, что других вариантов просто не было, и всё, что делал Артур – было только на благо.

Заговорив о верности, Артур впервые перестал держать лицо, встал наконец из-за блядского стола и пересел на диван к девушке. Он как будто сорвал стоп-кран и наконец приоткрыл кусочек своей души. Совсем маленький, едва заметный, но достаточный, чтобы она смогла разглядеть за ней человека.  И Лина ощутила облегчение, потому что видеть его таким холодным было почти невыносимо. Вдруг он на мгновение обхватывает её ладонь, чуть сжимая и просит прощения, и блондинка резко разворачивается, поймав его взгляд, и вдруг почувствовала, как губы сами собой складываются в улыбку.

– Ну за звание главного упрямца я бы ещё посоревновалась, – сказала она, и голос её прозвучал непривычно мягко. И добавляет куда тише: – Спасибо тебе. За что именно – она не стала уточнять. За его преданность, за то, что он был рядом, когда её мир рухнул, за то, что сейчас, в эту минуту, он наконец перестал быть ледяной глыбой и стал просто собой – это уже не имело значения. Она сделала глоток джина из бутылки, чувствуя, как горло обжигает привычным огнём.

– И перестань уже называть меня «миссис Монтеро». – Она отставила бутылку на столик, поворачиваясь к нему всем корпусом, позволяя себе ту самую фамильярность, которую когда-то тщательно скрывала за слоями светской вежливости. – Особенно после всего, что между нами было, – и усмехнулась. Какая субординация, какая формальность, какие правила этикета могут выстоять против человека, который держал тебя на руках, когда ты разваливалась на куски? Против человека, который видел твою слабость, твою боль, твоё падение – и не отвернулся?

Каролина рассмеялась. Конечно, она ни за что не сказала бы такого Ксандру. Даже в шутку. Даже если бы знала, что он воспримет это с той долей чёрного юмора, который был присущ им обоим. И дело было вовсе не в сомнениях – не в том, что она боялась его недоверия или его ревности, хотя и то, и другое в нём горело с силой, способной испепелить любой посторонний взгляд, брошенный в её сторону. Дело было в том, что между ними давно уже не было места сомнениям. Ксандр мог не знать, где она находится в каждую конкретную минуту, мог не контролировать каждый её шаг, но он знал главное – знал, что она его. Всей собой. Каждой клеткой. Так же, как он был её – целиком, без остатка, не оставляя ни кусочка для кого-то ещё.

Даже в те три месяца, когда она считала его мёртвым и оплакивала каждый день, даже тогда она не смогла подпустить к себе никого. Не потому, что была слишком целомудренной, не потому, что давала какие-то обеты, которые нужно было соблюдать. Просто её тело, её кожа, её кровь – всё это знало, что существует только один мужчина, который имеет право к ней прикасаться. Только один. И никакой другой не мог занять его место, даже если это место пустовало. Потому что её любовь к Ксандру не была чувством в привычном понимании этого слова – она была органом. Частью её тела, таким же необходимым, как сердце или лёгкие. И заменить его было так же невозможно, как пересадить себе чужую душу и надеяться, что она приживётся. Кому-то не хватает одного мужчины, и они ищут других. Но Каролине не хватило бы жизни, чтобы вычерпать до дна ту бездну страсти, что плескалась между ними с Ксандром. Ей не хватило бы ста жизней, чтобы устать от его рук, его губ, его голоса, которым он шептал её имя в темноте, когда мир за окном переставал существовать.

Но селить в голове мужа мысль о том, что она может даже в шутку говорить о чём-то подобном с другим мужчиной было бы верхом идиотизма. Ксандр был собственником с кипящей кровью. И хотя он доверял Артуру, зачем проверять эту верность на прочность? Зачем создавать в его голове картины, которые, даже будучи вымышленными, могли посеять зерно сомнения, которое потом, возможно, проросло бы там, где не нужно? Нет. Некоторые вещи лучше оставлять за гранью шуток.

– Где-где, сидит, прикованный к кровати, конечно. Она произнесла это с самым невинным выражением лица, какое только могла изобразить. Голос при этом был настолько убедительным, что даже тот, кто знал её достаточно хорошо, чтобы различать правду и игру, на секунду засомневался бы. – Соблазнила, приковала и отправилась в клуб, чтобы прибить тебя, Бриггс. И в этом не было ни капли фальши, потому что если Каролина Альварес-Монтеро умела совершенно талантливо врать. Но сейчас она не выдержала – расслабила лицо, позволила улыбке стать настоящей, мягкой, и сделала небольшой глоток из бутылки.

– Да скоро приедет, – пожала она плечами с той небрежной лёгкостью. – Сказал, что ему нужно отъехать на пару часов куда-то. Я не лезла с расспросами. Хотя может, и стоило после всего пережитого. Но она не хотела становиться заложницей своих страхов. Не хотела превращаться в ту женщину, которая душит любимого своей паранойей, потому что однажды уже потеряла его. Но всё же был вопрос, который не давал ей покоя. Она снова повернулась к Артуру.

– Скажи, – голос её звучал ровно. – Ты бы так и не дал мне погрузиться в дела клуба? Если бы я не улетела на Сицилию и Ксандр не воскрес так быстро? Она посмотрела на него в упор, не отводя взгляда.

Она слушала Артура и понимала, что он прав. Чёрт возьми, он был абсолютно, неопровержимо, железобетонно прав, и это осознание почему-то царапало горло сильнее, чем любой джин. Потому что она и сама знала. Знала, что наркотики – не её мир. Не потому, что она боится замарать руки, ведь Каролина Альварес выросла в мире, где грязь была частью декораций, где деньги отмывались так же естественно, как она сама умывалась по утрам, где компромат был валютой, а чужие судьбы – разменной монетой. Её не тошнило от крови, от риска, от грязных сделок. Но этот бизнес был мужским. Бизнес, где женщина – даже самая умная, самая дерзкая, самая несгибаемая – всегда будет или украшением, или слабым звеном, или тем, кого нужно защищать. Она осталась бы «женой Монтеро», которая лезет не в своё дело, и за её спиной всегда, всегда бы шептались. А в мире, где одно неосторожное слово может стоить жизни, шепот – уже приговор. Но всё же ей хотелось думать, что она могла бы каким-то образом приложить к этому бизнесу руку, потому что это было детище Ксандра. Ей не нужна была власть, не нужны были деньги, которые этот бизнес приносил. Если бы его не стало, то она просто не хотела бы попрощаться ещё и с миром, частью которого он был.

Каролина смотрела в карие глаза напротив и чувствовала, как внутри медленно оседает та самая буря, что поднялась, едва она переступила порог этого кабинета. Не утихает полностью, но теряет свою разрушительную силу, превращается из урагана в просто сильный ветер, который можно переждать, укрывшись за первой попавшейся стеной. Она улыбнулась.

– Что ж, Бриггс, – голос её прозвучал мягко, – пока ты прощён. Она не хотела больше продолжать эту тему, бередить раны, которые еще не до конца затянулись, а главное – гневать судьбу и возвращаться к потере, которая всё же не случилась. Ксандр был жив, а значит пора было возвращаться в настоящее. А про клуб она однажды может поговорит напрямую с Ксандром. Не сейчас. И не в ближайшие месяцы. Но точно поговорит.

– Ещё не успела пообщаться, – пожала Каролина плечами на вопрос о барменше. – Но на вид – красотка. Она сделала паузу, позволяя этому «красотка» повиснуть в воздухе, и в голосе её не было ни капли ревности или женской конкурентной злости – только констатация факта. – А что? – блондинка приподняла бровь, глядя на Артура с тем особым выражением, которое означало: «Я не лезу в твои дела, но если хочешь поделиться – валяй». И хотя внутри шевельнулось любопытство, ведь она действительно слышала от мужа, что Бриггс с этой барменшей никак не найдут общего языка, и это было странно, потому что Артур обычно находил общий язык со всеми, с кем нужно.

У самой Каролины Монтеро был простой подход ко всем красивым девушкам, которые пересекали порог клуба её мужа: пусть мешают отличный джин-тоник и не лезут к её мужчине. Пока девушки за барной стойкой мешают коктейли, улыбаются посетителям, получают чаевые и живут свою жизнь – Каролине нет до них никакого дела. Они могут быть хоть трижды красотками, хоть моделями с обложек, хоть чёрт знает кем. Но если чьи-то глаза задержатся на Ксандре дольше, чем нужно, если чьи-то пальцы случайно коснутся его руки, если чья-то улыбка станет слишком приглашающей – эта девушка очень быстро поймёт, что красивая внешность не защищает от последствий.

Она смотрела на Артура и слушала его с тем особым, почти хищным любопытством, которое загоралось в ней всякий раз, когда она видела что-то новое в хорошо знакомом пейзаже. И сейчас перед ней был именно такой случай – редкий, почти уникальный, достойный того, чтобы его смаковать, как дорогое вино. Каролина знала Бриггса не первый месяц и даже не первый год; она видела его в десятках разных ситуаций, и всегда, всегда он был собранным и холодным, просчитывающим каждый шаг на три хода вперёд. Он был машиной. Идеальной, отлаженной, безупречно работающей машиной, в которой не было места ни сбоям, ни ошибкам, ни тем более эмоциям, которые могли бы помешать выполнению задачи. Он был реально женат на работе. И вдруг – какая-то барменша с длинными ногами умудряется выбить его из колеи. Чёрт возьми, это было настолько интересно, что Каролина почувствовала, как внутри разгорается тот самый огонёк, который обычно предвещал либо большую игру, либо большую глупость.

Она не спешила комментировать, потому что если бы она сейчас сказала хоть слово о том, что видит, он бы закрылся, а Каролина не хотела этого. Она хотела понять. И, возможно, даже помочь. Не потому, что она была альтруисткой – боже упаси, она была эгоисткой до мозга костей – а потому что видеть Артура с кем-то, кто мог бы растопить его, было... приятно. Как-то по-человечески приятно. Как минимум, у них точно будет отличный страстный секс. Она знала этот тип – когда двое не могут выносить друг друга, но не могут и оторваться. И кто знает – может, это перерастёт во что-то большее? Каролина улыбнулась, позволяя улыбке стать чуть шире, чуть коварнее.

– А почему бы и не трахнуть? – спросила наконец она. – Неплохой совет же. Вряд ли всё станет хуже. Она действительно так думала. Иногда лучшее лекарство от раздражения – это просто снять его через постель. Каролина знала это по себе и по Ксандру, по тем бесчисленным ссорам, которые заканчивались не словами, а тем, что они не могли оторваться друг от друга.

– Что ты на самом деле теряешь? – её голос стал тише, и она подалась чуть вперёд, как будто собиралась поведать ему великую тайну. – Может, тогда она поумерит пыл и не будет выделываться перед Ксандром. Каролина никогда не стеснялась таких разговоров. Секс для неё был не запретной темой, не чем-то постыдным, а естественной, прекрасной частью жизни, о которой можно говорить открыто, если собеседник достаточно взрослый, чтобы не краснеть при слове «оргазм».

– Уж я-то знаю, как может расслабить отличный секс, – добавила она с лёгкой, почти мечтательной улыбкой. Потому что она действительно знала. Каждый раз, когда Ксандр касался её, мир переставал существовать, а все проблемы – даже самые большие – растворялись в этом пожаре, оставляя только тепло и пульс, бьющийся в унисон. Именно в этот момент в кабинет зашёл Монтеро.

– Привет, любимый! – Каролина развернулась к нему всем корпусом. – А мы как раз говорили о тебе. Она смотрела на мужа взглядом, в котором дьяволята уже разжигали огонь. Его не было, сколько – час? Полтора? А она уже успела соскучиться.