Если бы Оливию Томпсон кто-нибудь спросил, она бы ответила честно: прошедший год стал самым прекрасным за все семнадцать лет её жизни. Ирония судьбы заключалась в том, что для этого ей пришлось пережить настоящий ад. Почти стать вещью, которую какой-нибудь старый извращенец купил бы в свою коллекцию. Почти попрощаться с жизнью и заработать гематому на рёбрах, которая сходила несколько месяцев. Ей пришлось опуститься на самое глубокое дно, чтобы именно там, в этой темноте, встретить Акселя, который подал ей руку и помог хорошенько оттолкнуться, чтобы выплыть наружу к чистому воздуху и солнечному свету. Теперь её существование стало прекрасным в своей предсказуемости. У Оливии появилась возможность закончить школу, она успела попробовать разные занятия и поняла, что у неё неплохо получается писать. А ещё ей всё так же нравились книги, и их становилось всё больше в её собственной комнате. Да, впервые в жизни у неё была своя комната. Приюту, к слову, было совершенно плевать. Сначала их подопечная пропала, потом заявилась и сказала, что комнату можно освободить, оставив контакты на случай проверок. Равнодушие системы, воспитавшей её, уже давно перестало удивлять. А через год она и вовсе станет совершеннолетней и навсегда закроет эту дверь в прошлое.

Наступили каникулы, а вместе с ними – томительное ожидание письма о поступлении в колледж. Она выбрала журналистику. Тот же факультет, на котором когда-то учился Аксель, пока не свернул на совершенно другую дорогу. Оливия не знала, примут ли её, но очень надеялась. Но несмотря на лето, девушка всё ещё придерживалась режима, к которому привыкла за этот год. Просыпалась достаточно рано, пока Аксель отправлялся в зал или на пробежку, она варила кофе и готовила им завтра, потом они разъезжались по делам, а вечером, если Аксель не задерживался, они ужинали вместе. Иногда – за просмотром фильма, но чаще – за неспешным обсуждением прошедшего дня.

За этот год она научилась ему доверять. Впервые в жизни рядом оказался человек, которому было не всё равно. Это чувствовалось во всём: в его словах, жестах, в том, как он интересовался её успехами, как поддерживал, когда она сомневалась в себе. И пока Оливия могла отплатить лишь заботой о нём: наводила уют, готовила, экспериментировала с новыми блюдами, стараясь угадать его вкусы. Но однажды она обязательно отдаст все долги. Когда встанет на ноги. Найдёт работу. Начнёт сама зарабатывать. И тогда, может быть, перестанет чувствовать эту щемящую благодарность, смешанную с ощущением, что она всего этого не заслужила. Поэтому теперь, когда учёба осталась позади, а Аксель уезжал на работу, Оливия садилась за стол и писала. Писала много, каждый день, заполняя страницу за страницей своими мыслями, наблюдениями, маленькими зарисовками из жизни. Тренировала руку, тренировала слог, очень надеясь, что поступила, а значит, скоро сможет брать первые подработки, обрастать связями, а однажды стать отличным журналистом. И, может быть, даже заняться благотворительностью для таких вот брошенных обществом детей, какой была она.

Сегодня выдался жаркий день. Лето вступило в свои права, и даже раннее утро не спасало от духоты. Оливия распахнула все окна в кухне, впуская лёгкий ветерок, который хоть немного освежал пространство, пока она колдовала над завтраком, напевая под нос очередную заевшую попсовую песенку. Услышала скрип входной двери, повернула голову и замерла. Аксель вернулся с пробежки, прямо на пороге стягивая с себя футболку, чтобы сразу отправиться в душ. И Оливия зависла, не в силах отвести взгляд. Что ж, она ничего не могла поделать с этими эмоциями и фантазиями, которые зарождались в её юной голове. Аксель был чертовски хорош собой, и было бы глупо это отрицать. Но с его стороны она никогда не замечала ни намёка на что-то большее, чем дружеская забота., поэтому ей оставалось только любоваться со стороны. И краснеть по ночам после откровенных снов. Когда он вышел из душа, – на столе уже дымилась еда и стоял кофе. Оливия убрала волосы в высокий хвост, открывая лицо, и устроилась на стуле напротив, по привычке поджав под себя одну ногу.

– У тебя вообще бывает отпуск? – спросила она вдруг, наблюдая за тем, как Аксель отпивает кофе. За этот год она не видела, чтобы он отдыхал дольше пары дней.

Перед уходом Аксель почти невесомо коснулся губами её макушки, и Оливия на мгновение прикрыла глаза, позволяя себе утонуть в этом жесте. От мужчины пахло гелем для душа и его терпким парфюмом, и этого оказалось достаточно, чтобы сердце юной мисс Томпсон совершило кульбит где-то в районе грудной клетки. Она уже собиралась выдохнуть, когда он вдруг обронил фразу об отпуске, и Оливия замерла с чашкой в руке, не зная, куда деть взгляд. Хотелось сразу же возразить, объяснить, что она совсем не это имела в виду, что просто интересовалась его жизнью. Но часы на стене неумолимо тикали, ему пора было уходить, и она проглотила готовые сорваться слова. Объяснится вечером, когда он вернётся. А пока – просто промолчит и позволит себе эту маленькую роскошь: поднять на него взгляд и проводить им до самой двери.

А потом дверь закрылась, и мысль об отпуске, оставшись с ней наедине, вдруг показалась невероятно заманчивой. Если, конечно, поехать с ним, потому что одна она никуда не отправится. Оливия поймала себя на этой мысли и удивилась: она пока с трудом представляла, как жить самостоятельно, без него рядом. Временами её всерьёз пугало, что однажды это всё же случится – придётся уйти, встать на ноги, существовать отдельно. Смешно, если задуматься. Ведь шестнадцать лет до встречи с Акселем Оливия Томпсон полагалась только на себя и ничьей помощи не ждала. А теперь эта самая самостоятельность пугала до чёртиков, до липкого холодка между лопаток, до желания забиться в угол и не высовываться.

Она попробовала сесть за учёбу , но мысли упрямо убегали прочь. Попробовала отвлечься на сериал, но взгляд скользил по экрану, не желая фокусироваться на происходящем. Тогда она вышла на прогулку, спустилась в кофейню за углом, взяла капучино и устроилась на лавочке в тени. И думала об одном. О том, как было бы оказаться с Акселем в новом месте, вдвоём, далеко от привычной рутины, от его работы. Мысль оказалась такой заманчивой, такой сладкой, что Оливия сама себе удивилась. Глупо ведь. Совершенно глупо думать, будто поездка может что-то изменить между ними. Будто он вдруг посмотрит на неё иначе. Но разум в этой внутренней борьбе проигрывал вдруг затрепетавшему сердцу, и она возвращалась домой с твёрдым намерением хотя бы помечтать об этом днём, пока его нет.

К вечеру Оливия предприняла очередную попытку погрузиться в книгу. Буквы послушно складывались в слова, слова – в предложения, но смысл ускользал, утекал сквозь пальцы, потому что мысли снова и снова возвращались к утренним словам Акселя. Она настолько погрузилась в эти грёзы, что даже не услышала скрипа входной двери. Горячее дыхание у самого уха заставило её вздрогнуть и едва не подскочить на месте. Оливия понятия не имела, какую страницу читает, и уж тем более не понимала, что делать с реакцией собственного тела на этого мужчину – с тем, как участился пульс, как предательски защипало кожу там, где он оказался так близко.

– Вообще я спрашивала просто из любопытства, – начала девушка, откладывая книгу и поворачиваясь к нему. Голос звучал чуть взволнованно, но она старалась держать его ровно. – Я не хотела напрашиваться, правда. Но Аксель сказал, что поедет вместе с ней, и всем оправданиям внезапно не осталось места. Оливия замерла, всматриваясь в его лицо, скользя взглядом по каждой знакомой чёрточке, по едва заметной улыбке, по глазам, в которых плескалось что-то тёплое. И улыбнулась. – Я никогда не выезжала за пределы этого города, – призналась она, пожимая плечами и окончательно откладывая книгу на журнальный столик. – Так что мне интересно примерно всё.

Она смотрела на него и думала о том, какой же он красивый. И это бесило. Честное слово, бесило, потому что в школе у неё, конечно, появлялись ухажёры, но никого из них Оливия не воспринимала всерьёз. Все они казались ей слишком молодыми, слишком глупыми, слишком незрелыми. И она прекрасно понимала, почему так происходило. Никто из них не мог сравниться с Акселем Блэком. Никто не вызывал в ней этого трепета, этого желания прикоснуться, этой глупой улыбки, которую приходилось прятать. И это, если на то пошло, было проблемой. Большой проблемой.

– Ты правда можешь уехать отсюда на несколько дней? – вырвалось у неё, и в голосе проступил нескрываемый восторг, который она даже не пыталась спрятать. Оливия подалась вперёд, забыв про книгу, про вечер, про всё на свете. Глаза её горели. – Может, тогда поедем к океану?

Оливия не могла оторвать взгляда от сменяющихся за окном пейзажей. Они неслись по широкому шоссе, ночные огни вспыхивали за стеклом и гасли позади, блики фонарей расчерчивали тёмное небо, фары встречных автомобилей проносились мимо с тихим шорохом шин. Они ехали к океану. От одной только этой мысли внутри девушки как будто лопались пузырьки шампанского – таким пьянящим было это ощущение. Океан. Домик на берегу. И он. Чтобы выкорчевать из мыслей навязчивый образ Акселя, выныривающего из воды, пришлось в очередной раз прокрутить в голове всё, что она успела собрать в сумку. Крем от солнца – да. Пара лёгких платьев – да. Купальник... Чёрт. Сложно не думать об Акселе в плавательных шортах. Очень сложно. Практически невозможно. Оливия вздохнула, уставилась в окно с удвоенным усердием и попыталась думать о чём-нибудь совершенно постороннем.

Мысли путались, сменяющиеся картинки за окном действовали гипнотически, и убаюканная этим ритмом и собственным переполняющим волнением, Оливия сама не заметила, как погрузилась в сон. Сон оказался настолько крепким, что реальность просачивалась в него лишь отдельными фрагментами: вот машина останавливается, вот Аксель аккуратно подхватывает её на руки, бережно доставая из салона, вот он опускает её на кровать, и сквозь сон она чувствует, как её накрывают одеялом. Запах его парфюма задержался в воздухе, опустился на свежие простыни, смешался с незнакомым, чуть солоноватым запахом, проникающим сквозь приоткрытое окно. Оливия вздохнула глубже и снова провалилась в сон. Конечно, ей снился Аксель Блэк.

Открыв глаза, она не сразу поняла, где находится. Несколько долгих секунд ушло на то, чтобы окончательно проснуться, а потом воспоминания обрушились разом, и девушка быстро села на кровати, оглядываясь. Небольшая комната, плетёная мебель, её сумка в углу, плотные шторы. Оливия вскочила, подлетела к окну, резко отдёрнула ткань в сторону и в ту же секунду прикусила губу, чтобы не закричать от восторга. Перед ней разливался океан. Бескрайний, серо-голубой в предрассветных сумерках, он уходил к горизонту, сливаясь с небом в единую линию, которую невозможно было разглядеть.

Оливия не думала ни секунды. Быстро облачилась в купальник, схватила первое попавшееся полотенце с полки в ванной и на цыпочках выскользнула из комнаты. Проходя через небольшую гостиную, совмещённую с кухней, она бросила быстрый взгляд на вторую дверь и не смогла отказать себе в маленьком любопытстве – подкралась, слегка приоткрыла дверь второй спальни и заглянула внутрь. Аксель спал так умиротворённо. Оливия задержалась взглядом на его лице и улыбнулась мягко, а затем бесшумно прикрыла дверь и выскользнула из домика, ступая босыми ногами по прохладному песку. Сердце колотилось как бешеное, а с губ не сходила глупая улыбка, которую невозможно было контролировать. Бросив полотенце на ближайший шезлонг, Оливия шагнула в воду. Та оказалась прохладной – не ледяной, но достаточно бодрящей, чтобы перехватить дыхание. Но Оливии Томпсон было плевать. Она шла всё глубже, пока вода не коснулась бёдер, потом талии, и наконец она просто нырнула, чувствуя, как солёная влага смывает остатки сна. Океан принял её.

Сколько времени она провела в воде – неизвестно. Но когда солнце наконец выглянуло из-за горизонта, окрасив небо и воду в розовато-золотистые тона, Оливия выбралась на берег, забрала полотенце и вернулась в дом. Аксель уже был на кухне, занятый приготовлением кофе.

– Доброе утро, – улыбнулась она, растирая влажные волосы полотенцем. – Надеюсь, это не я тебя разбудила? – спросила с лёгкой ноткой вины в голосе, хотя виноватой себя совсем не чувствовала. – Не смогла удержаться. Она накинула полотенце на плечи как тунику и опустилась на один из барных стульев.

Оливия наколола кусочек яичницы на вилку, но не спешила отправлять его в рот, наблюдая за тем, как Аксель снова куда-то уходит. На этот раз он вышел на просторное крыльцо, на которое уже проникали утренние лучи солнца, и что-то неприятно кольнуло у неё в груди. Неужели он избегает её? Неужели уже пожалел о том, что взял с собой? В квартире они пересекались не так часто: у неё – учёба, курсы подготовки к университету, а ещё первые подруги, прогулки, подростковые радости; у него – работа, работа и ещё раз работа (о том, что он мог бы проводить свободное время с какими-то женщинами и не отчитываться перед ней, Оливия предпочитала не думать). Но здесь всё было иначе. На побережье им предстояло проводить друг с другом целые сутки. И теперь каждый его побег казался ей подозрительным, заставляя сердце сжиматься в нехорошем предчувствии.

Девушка всё же отправила кусок в рот, прожевала, проглотила, а затем быстро расправилась с остальным – она не была привередлива к еде и слишком хорошо знала её ценность, чтобы позволить себе бросить тарелку недоеденной. Поставив посуду в раковину, она вышла следом. Хотелось обойти его со спины, встать рядом, обратить взгляд туда же, на бескрайнюю водную гладь, но Аксель развернулся резко, почти врезавшись в неё, и Оливия рефлекторно вскинула голову, ловя взгляд его тёмных глаз.

– Тебе так не терпится от меня избавиться? – спросила она с улыбкой, вложив в эти слова шутливую интонацию, но где-то глубоко внутри этой шутки прятался настоящий страх. Страх, что она права в своих сомнениях. Что ему хочется заниматься своей привычной жизнью, а юная мисс Томпсон, которую он когда-то вытащил из ада, теперь только мешает. – Я накупалась. Составила бы тебе компанию, если ты не против. Оливия мысленно перебирала аргументы, которые можно было бы добавить. Что она всё равно будет готовить, значит, ей лучше поехать в магазин и выбрать продукты самой. Что одной оставаться в незнакомом доме у океана немного жутковато. Но даже в голове эти доводы звучали глупо и надуманно, и девушка испытала настоящее облегчение, когда Аксель согласился почти сразу, что они поедут вместе. Хорошо, что не пришлось выдумывать новые причины.

– Я быстро, – пообещала она, и её взгляд на мгновение задержался на его губах – совсем немного, на какую-то долю секунды, но этого оказалось достаточно, чтобы внутри снова всё перевернулось. Оливия развернулась и почти убежала в свою комнату, переодеваясь в шорты и лёгкую футболку. Аксель уже ждал в машине, когда Лив опустилась на пассажирское. Автомобиль тронулся с места и покатил вдоль береговой линии. – Какое симпатичное местечко, – кивнула она на одно из них, где под открытым небом стояли столики, а вокруг них висели гирлянды с множеством пока ещё выключенных фонариков. – Наверное, вечером тут особенно красиво.

До супермаркета оказалось совсем недалеко, и вскоре они уже бродили между рядов, набирая продукты в тележку. Оливия чувствовала себя почти по-настоящему взрослой, почти как в нормальной семье, где люди вместе планируют ужин и спорят, что вкуснее – красная рыба или белая. Это ощущение было таким хрупким, что она старалась не дышать слишком глубоко, боясь спугнуть. Но спокойствие далось не полностью. Она заметила, как проходящие мимо женщины окидывают Акселя красноречивыми взглядами. Одна, особенно наглая, с длинными нарощенными ресницами, облизнула губы, провожая его глазами, и у Оливии внутри что-то неприятно вспыхнуло. Она не стала разбираться в этом собственническом, остром чувстве – она просто подошла ближе, положила подбородок ему на плечо и улыбнулась – мягко, почти невинно, но так, чтобы эта девица точно увидела.

– Хочешь пива? Или вина? – спросила она, не меняя позы. – Или тебе лучше не пить, чтобы в любой момент сесть за руль?

Аксель развернулся, посмотрел Оливии прямо в глаза, и на несколько долгих секунд она искренне пожалела об этой своей выходке. Да, план сработал безупречно – надутые губы той девицы скривились, она окинула Лив презрительным взглядом и отправилась в другой отдел, больше не пытаясь привлечь внимание мужчины. Но теперь сама Оливия не могла отвести от него взгляд, и это было куда опаснее. Стоя вот так, почти вплотную, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань футболки и слыша ровное дыхание, она вдруг осознала всю глубину собственного безумия. Потому что её тянуло к нему. Так, как, наверное, не следует тянуться к мужчине, который почти вдвое старше и который вытащил тебя из рабства. Это желание было вязким, запретным, оно поднималось откуда-то из самого нутра и путало все мысли. И иногда ей начинало казаться, что его тоже тянет к ней. Что во взгляде, который он иногда задерживал на ней, есть что-то большее, чем простая забота. Что брошенные сейчас слова о том, что она «может получить всё», звучат как-то двусмысленно, маняще, словно приоткрывают дверь в комнату, куда ей вход пока заказан, но потом Аксель поднял руку и самым невинным жестом коснулся пальцем её носа, и Оливия снова вернулась на землю, снова ощутила себя наивной семнадцатилетней девочкой, которая напридумывала себе того, чего нет и быть не может. Сам Аксель, конечно, не испытывает к ней ничего, кроме заботы. Иначе и быть не может. Она чувствовала себя невероятно глупо. Но ей всего семнадцать. Кто осудит её за это?

До домика добрались быстро – дорога уже казалась знакомой, и теперь можно было не вглядываться в неё с напряжённым любопытством, а позволить себе задерживать взгляд на деталях. На вывесках местных кафе, на прохожих, на собаках, которых выгуливали по тротуару. Оливия почти заставила себя смотреть по сторонам, лишь бы не наблюдать за тем, как пальцы Акселя сжимают руль, как напрягаются бицепсы, когда он поворачивает, как играют мышцы на предплечьях. Кажется, ей пора уже найти себе парня-ровесника и дать выход всем этим обезумевшим гормонам, пока они окончательно не свели её с ума.

Аксель занёс пакеты на кухню, и Оливия с благодарностью ухватилась за это привычное занятие. Раскладывать продукты по шкафам было почти успокаивающе. Молоко и апельсиновый сок – в холодильник. Фрукты – в раковину, чтобы сразу помыть. Пасту – в шкафчик над плитой. Чипсы...Чипсы так и замерли в её руке, потому что взгляд наткнулся на косые мышцы живота, уходящие ниже резинки плавательных шорт, и всё, что она держала в руках, мгновенно потеряло значение. Она стояла посреди кухни с пачкой чипсов, как вкопанная, и таращилась на него так неприлично, что даже не пыталась это скрыть. Быть таким привлекательным – почти преступление. Хотя, конечно, оно было далеко не самым страшным из тех, в которых можно обвинить Акселя Блэка. Но для юной мисс Томпсон прямо сейчас, в эту самую секунду, это определённо было главным преступлением.

Когда пакеты наконец были разобраны, а кухня обрела обжитой вид, Оливия вначале засомневалась, стоит ли вообще выходить на пляж. Может, остаться в доме? Почитать? Приготовить что-то? Но она быстро отогнала эту мысль как очередную глупую, переоделась в купальник и отправилась к воде. Акселя на берегу не было видно – он, наверное, уже заплыл дальше. Оливия неспешно вошла в океан, привыкая к прохладе, а потом, заметив его голову в нескольких метрах, аккуратно погрузилась под воду. А когда вынырнула, то оказалась почти вплотную к мужчине, и с размаху окатила его солёными брызгами, смеясь над собственной дерзостью. Вода колыхалась вокруг, солнце слепило глаза, а она смотрела на его красивое, покрытое рассыпью капель лицо.

– Как давно вы в последний раз вот так просто плавали в океане и никуда не спешили, мистер Блэк? – спросила она, балансируя в воде и стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё трепетало от этой близости.

Аксель находился так близко, что Оливия могла рассмотреть каждую прожилку на его тёмно-карих глазах, каждое едва уловимое изменение в зрачках. Он смотрел на неё пристально, не отрываясь, а затем его пальцы коснулись её лица, и Оливия перестала дышать. Она не верила. Не могла поверить. Она боялась спугнуть этот миг, о котором так долго мечтала по ночам, который проигрывала в голове сотни раз, каждый раз убеждая себя, что ничего подобного никогда не случится. Что в его действиях и взглядах нет никакого подтекста. Что это просто жест заботы. Что она просто сошла с ума и всё, что ей кажется – лишь игра воображения. Но вот Аксель запустил ладонь в её мокрые волосы, пальцы запутались в прядях, слегка потянули, притягивая ближе, и поцеловал её. Сначала робко, вопросительно, будто давая ей шанс отстраниться, а потом смял её губы своими, углубил поцелуй, проник языком, и если бы Оливия не стояла в солёной океанской воде, её колени бы точно подкосились. Нахлынувшие чувства накрыли с головой. Она вцепилась пальцами в его сильные плечи, инстинктивно прижимаясь ближе, чтобы ощутить жар его тела. Но мужчина прервал поцелуй так же внезапно, как и начал. Отстранился, посмотрел на неё растерянно и сказал, что не хотел. Что ему жаль. Что он не должен был. Ей хотелось крикнуть, что извиняться не за что. Что она так долго мечтала и ждала, что множество раз видела это во сне, но слова вдруг застряли в горле. Всё это время она пыталась себя убедить, что её интерес к Акселю вызван лишь долгим нахождением на одной территории. Что это просто любопытство. Что любая девушка на её месте, запертая с таким мужчиной в одной квартире, начала бы испытывать что-то подобное. Но вот она ощутила вкус его поцелуя и поняла, что попала гораздо сильнее, чем могла думать. Она окончательно сошла с ума, и имя этому безумию было Аксель Блэк.

Он тем временем уже направлялся к берегу, а Оливия ещё несколько мгновений стояла в воде, чувствуя, как волны лижут её бёдра, и пыталась привести дыхание в норму. Ей безумно хотелось догнать мужчину, схватить за руку, развернуть к себе и накинуться вновь. Но перед глазами всё ещё стоял его виноватый вид, а в ушах звучало это дурацкое «прости, я не хотел». И постепенно, капля за каплей, восторг начал вытесняться сомнениями. А вдруг он и правда считает этот поцелуй ошибкой? А вдруг для него это ничего не значит? А вдруг это просто порыв, который он уже успел тысячу раз проклясть?

Оливия вышла на берег, и Аксель, не глядя ей в глаза, накинул на её плечи полотенце, вновь повторив, что не должен был прикасаться к ней. Она просто молча смотрела на него, не понимая, как совладать с этими эмоциями внутри. Как сказать ему, что всё нормально? Как объяснить, что она не хочет, чтобы он сожалел? Что, возможно, она только что пережила лучший момент в своей жизни? Ничего не ответив, Оливия развернулась и направилась в свою комнату. И следующие полчаса провела под прохладным душем. Он поцеловал её. Аксель Блэк поцеловал её. И это было в тысячи раз прекраснее, чем она могла мечтать, и в тысячи раз мучительнее, потому что теперь она знала вкус того, чего, возможно, больше никогда не получит.

Она пыталась читать , пыталась отвлечься на соцсети, пыталась даже уснуть, но всё было тщетно. А когда с кухни разнёсся аромат жареного мяса, Оливия поняла, что дальше прятаться бессмысленно. Она подошла к зеркалу, поправила сарафан, провела ладонями по ещё влажным волосам, собирая их в небрежный пучок, и глубоко вздохнула. Выйдя из комнаты, она сразу встретилась взглядом с Акселем. Он стоял у плиты, и напряжение, повисшее в воздухе, можно было резать ножом.

– Да, с удовольствием бы поела, – кивнула Оливия на его предложение, усаживаясь на барный стул. Она молчала несколько секунд, подбирая слова, а потом набралась смелости. – Аксель, – позвала она тихо, поднимая на него взгляд. – Ты не должен чувствовать вину. Я не жалею об этом поцелуе. Она хотела добавить, что чертовски сильно желает повторить, но на эти слова у неё всё же не хватило смелости. – Если бы я не хотела этого, оттолкнула бы тебя, – закончила она, и на её щеках проступил румянец из-за смущения. И опустила взгляд на стол, чтобы не видеть его реакцию. Потому что боялась, что увидит там то, что разобьёт её окончательно.

Оливия слушала Акселя внимательно, медленно пережёвывая идеально сочный стейк, который таял во рту, и чувствовала, как внутри нарастает желание прервать его. Сказать что-то в духе: «Да, ты старше меня почти в два раза, но всё равно не понимаешь главного». Потому что он уже дал ей так много. Он дал ей шанс прожить эту жизнь свободной – не в рабстве, не в страхе, не в ожидании, когда очередной опекун или очередной «хозяин» решит её судьбу. Он стал её спасением, хотя сам, кажется, этого не замечал или отказывался в это верить. Она даже почти злилась на него за эту слепоту. Потому что с ним её жизнь обрела и смысл, и цвет, и счастье, и будущее – то самое, которого у неё никогда не было и которое она боялась даже воображать. И этого оказалось достаточно, чтобы он занимал в сердце юной мисс Томпсон так много места, что вряд ли там осталось место хоть для кого-то ещё. Ни для случайных ухажёров из школы, которых она вежливо отшивала. Ни для парней, которые могли бы подарить ей нормальную, понятную, одобряемую обществом любовь. Всё пространство внутри было занято им – одним-единственным мужчиной, который когда-то вытащил её из ада и даже не понял, что для неё стал целым миром.

Оливия уже набрала воздух в грудь, готовая выложить всё это, но следующие слова Акселя заставили её замереть. Она больше не слышала ничего, потому что его фраза врезалась в сознание, выжигая всё остальное, и теперь там, в голове, осталась только она – одна-единственная, пульсирующая, запретная картинка. Теперь всё, о чём могла думать Оливия Томпсон – именно эта сцена. Как он скидывает посуду со столешницы одним широким жестом, как приподнимает её за бёдра, как усаживает на прохладную каменную поверхность, как покрывает поцелуями шею, как она обвивает его ногами, притягивая ближе, чувствуя жар его тела даже через ткань одежды, как его руки скользят вверх по её бёдрам, сминая подол сарафана...

Оливия чувствовала, как под кожей разливался жар. Захотелось свести ноги сильнее, чтобы хоть немного унять это напряжение, которое росло где-то внизу живота. На щеках проступил предательский румянец, а дыхание стало поверхностным и частым. Чёрт бы тебя побрал, Аксель Блэк. Он рассказал ей о такой манящей, такой запретной перспективе, а потом просто продолжил ужин, будто не сказал ничего особенного. Доедала Оливия уже на автомате, механически отправляя куски в рот и почти не чувствуя вкуса. Она снова и снова пыталась выкинуть эту сцену из головы, но у неё ничего не получалось. Кажется, это и правда было каким-то видом гормонального безумия, которое захватило её целиком.

Она украдкой поглядывала на Акселя и прикидывала, как они проведут этот вечер. Чем можно заняться, чтобы не испытывать этой сковывающей неловкости? Но судьба, кажется, решила всё за неё. Раздался звонок. Конечно, работа настигла Акселя даже здесь. Он быстро собрался, пообещал, что скоро вернётся, оставил поцелуй на её макушке, на секунду запустив пальцы в её ещё волосы. А затем дверь закрылась, и Оливия осталась одна. Она тщательно закрыла замок, прошла в комнату за книгой и устроилась на диване в гостиной, поджав под себя ноги. Но текст плыл перед глазами, потому что тело всё ещё просило разрядки. Лив несколько раз тянулась пальцами к подолу сарафана, но каждый раз одёргивала себя. Не потому, что было стыдно. Просто это ничего бы не изменило – фантазии всё равно остались бы с ней. В итоге Оливия сама не заметила, как уснула.

Она распахнула глаза от того, что за окном было уже темно, а в замочной скважине раздался щелчок ключа. И тут же в тишине раздался знакомый голос. Это был Аксель. Оливия поднялась с дивана, направляясь к мужчине. Нащупала по пути выключатель, зажгла лампу, мягкий жёлтый свет разогнал темноту, и тут же остановилась, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться где-то у самого горла. Потому что, судя по виду Акселя, эта встреча по работе прошла далеко не удачно.

– Что с тобой случилось? – взволнованно спрашивает девушка.

ливия не ушла. Конечно, она не ушла – как можно уйти, когда он сидит на краю дивана, прижимая к ребрам замороженный пакет из морозилки, а под футболкой, которую он стянул через голову, медленно расползается сине-багровая гематома? Аксель сказал, что всё в порядке. Сказал, что она может идти отдыхать, что не стоит волноваться, что он сам разберется. Но Оливия не могла оставить его одного. Она молча развернулась, прошла к шкафу, где ещё утром заприметила старенькую, но полную аптечку. Бинты, пластыри, перекись, зелёнка, какие-то мази – стандартный набор, который Оливия научилась узнавать с закрытыми глазами ещё в приюте. Жизнь там не баловала: никто особо не парился над сбитыми коленками, порезанными пальцами или ссадинами после драк. Воспитателям было плевать, а фельдшер приходил раз в месяц и только для галочки. Поэтому всё, что нужно было знать о первой помощи, Лив осваивала сама – методом проб и ошибок, перевязывая чужие раны и собственные, учась не морщиться от перекиси и не вздрагивать от боли. Теперь эти навыки пригодились. Вернувшись к мужчине, она поставила аптечку на журнальный столик и села рядом с Акселем – так близко, что колено почти касалось его бедра. Кажется, он хотел что-то сказать, наверное, снова отправить её спать или заверить, что справится сам, но Оливия не дала ему открыть рта. Просто взяла ватный диск, щедро смочила его перекисью и осторожно потянулась к его лицу.

– Не двигайся, – тихо сказала она, и он послушался. Первое прикосновение к разбитой губе заставило его слегка напрячься – Оливия почувствовала это по тому, как дрогнули его плечи. Перекись зашипела, вступая в реакцию с кровью, и из ранки снова показалась алая капелька. Лив аккуратно промокнула её, стараясь действовать как можно нежнее, но когда между бровей Акселя пролегла короткая морщинка боли, она на мгновение замерла, а затем едва слышно подула на обработанное место – легонько, совсем по-детски, как делала когда-то в приюте для младших, которых нужно было отвлечь от жжения. – Уже почти всё, – прошептала она, и уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.

Она обработала губу ещё раз, потом краем диска провела по скуле – там тоже начинал проступать синяк, хотя кожа пока оставалась целой. Аксель сидел неподвижно, позволяя ей делать всё, что она считала нужным, и эта его покорность – такая непривычная – отзывалась в груди Оливии чем-то тягучим и почти болезненным. Закончив с лицом, она отложила ватный диск в сторону и перевела взгляд на его рёбра. Гематома уже проявилась в полную силу – багровая, неровная, она расползалась по правому боку, захватывая кожу под грудью и уходя куда-то к спине. Даже просто смотреть на это было больно.

– Убери, – попросила она тихо, и Аксель послушно убрал пакет, откладывая его на пол. Оливия протянула руку, замерла на секунду, а затем кончиками пальцев осторожно коснулась края гематомы, провела подушечками по самому краю синяка, потом чуть ближе к центру, надавливая совсем легонько. Дыхание замерло где-то в горле оттого, как интимно всё это было. Её пальцы на его горячей коже. Их лица так близко. – Перелома вроде нет, – выдохнула она едва слышно, почти беззвучно, потому что голос отказывался слушаться.

И только тогда она подняла взгляд. Блэк смотрел на неё. Смотрел так, как не смотрел никогда прежде – или она просто не замечала, или позволяла себе не замечать, убеждая себя, что ей только кажется. Темно-карие глаза, расширенные зрачки, лёгкое напряжение в челюсти. Он сидел перед ней без футболки – сильный, красивый до невозможности. Разбитая губа, синяки, гематома – всё это не делало его менее притягательным. Наоборот, добавляло какой-то дикой, опасной, почти первобытной привлекательности. Она замерла. Они сидели так близко, что его дыхание касалось её щеки. Что она могла опустить взгляд на его губы, на ту самую губу, которую только что обрабатывала перекисью, и представить, каково это – поцеловать его снова. «Это безумие», – снова пронеслось в голове у Оливии, но тело уже не слушалось доводов разума. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы всё ещё лежали на его боку, на горячей, покрытой синяком коже, и она не могла заставить себя убрать руку. Не хотела.

Оливия не успела ответить. Да и нужно ли было, когда её тело тянулось к Акселю с такой очевидной, почти отчаянной мольбой? Когда пальцы, застывшие на его горячей коже, отказывались отпускать, когда дыхание сбивалось от одной только близости его лица, когда каждая клетка кричала «да» так громко, что слова становились лишними? Аксель, кажется, услышал этот крик без слов. Он поцеловал её снова, и этот поцелуй был совсем не похож на тот, в океане. Тогда он сдерживался, боялся, спрашивал разрешения одним лишь взглядом. Сейчас же он врывался в её рот без спроса – уверенно, жадно, глубоко. Язык скользнул внутрь, сплетаясь с её, и Оливия застонала – негромко, почти беззвучно, потому что воздух закончился, а дышать этим поцелуем оказалось важнее, чем лёгкими.

Блэк одним уверенным движением подхватил её под бедра, поднимая с дивана так легко, будто она ничего не весила. И Оливия обвила его ногами, прижимаясь всем телом, чувствуя жар его кожи сквозь тонкую ткань сарафана. Его возбуждение прижалось к её бедру, и это сносило крышу. Все её фантазии сбывались прямо сейчас, в реальности, более яркой и осязаемой, чем любое воображение. Она чувствовала его губы на своих губах, его пальцы, вжимающиеся в её ягодицы, и мир сузился до размера этого мужчины, который нёс её в спальню, не прерывая поцелуя.

А потом он опустил её на кровать. Матрас пружинисто принял её тело, простыни оказались прохладными, и Оливия на секунду открыла глаза, всё ещё пытаясь поймать его губы. Но Аксель разорвал поцелуй. Отстранился. Встал у края кровати, тяжело дыша, с потемневшими глазами и разбитой губой, которая снова начала кровоточить. Он выглядел так, будто боится, что ещё секунда – и он не сможет остановиться. Он собирался уйти. Оставить её здесь – одну, в этой кровати. И Оливия не стала спорить. Она боялась, что если начнёт говорить, то спугнёт его окончательно, поэтому она просто протянула руку, схватила его за запястье и чуть потянула на себя. И он остался. Лёг рядом, притянул её к себе, и Оливия уткнулась носом в его плечо, вдыхая запах моря, крови и чего-то такого родного. Лив думала, что не уснёт. Как можно уснуть, когда рядом он – такой горячий, такой желанный? Когда сердце всё ещё колотится, а между ног пульсирует возбуждение? Но тело оказалось сильнее – убаюканная его теплом и этим странным чувством безопасности, которое она испытывала только рядом с ним, Оливия провалилась в сон.

Лив не знала, сколько проспала, но когда проснулась, рядом никого не было. Оливия села на кровати, провела ладонью по пустому месту и почувствовала, как внутри поднимается липкая, неприятная тревога. Она даже не посмотрела на часы – просто вскочила, поправила сарафан, который за ночь сбился, и вышла из комнаты. В гостиной никого не было. Во второй спальне – тоже. Она уже начала нервничать по-настоящему, когда заметила приоткрытую дверь на террасу.

Аксель стоял, держа в руках кружку с кофе, и смотрел на дождь. Судя по лужам, он лил уже несколько часов. Воздух был ещё по-утреннему прохладен, влажный ветер задувал на террасу, и сарафан совершенно не подходил под эту погоду. Оливия вздрогнула от первого же порыва, но не вернулась за кофтой. Она вышла на террасу, обхватив себя руками за плечи, тихо подошла к мужчине и наклонилась, оставляя мягкий, почти невесомый поцелуй на его плече. Затем потянулась к его кружке, забирая кофе без спроса и сделала маленький глоток.

– Кажется, погода решила нас не баловать, – произнесла она, глядя куда-то в сторону. Девушка всё ещё стеснялась смотреть Блэку в глаза. Но всё же набралась смелости и подняла взгляд, встречаясь с его тёмными глазами. – Удалось поспать? – спросила она тихо с мягкой улыбкой на чуть распухших с ночи губах.

В душевой кабине было тепло и тесно одновременно, и Оливия стояла под струями воды, позволяя им стекать по лицу, плечам, груди, и думала об Акселе. Думала о том, как он смотрел на неё сегодня утром на террасе. Думала о том, как его пальцы сжимали её бёдра, когда он вчера нёс её в спальню. Думала о том, как он целовал её – жадно, глубоко, без остатка. И юное тело тут же отзывалось. Знакомое напряжение разлилось где-то внизу живота, заставляя мышцы непроизвольно сжаться. Оливия прикусила губу, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как дыхание становится глубже. Желание оказалось настолько сильным, что она потянулась к вентилю, делая воду ещё прохладнее – пусть это хоть немного отрезвит и соберёт разбегающиеся мысли в кучу.

Прохладная вода помогла, но ненадолго. Её рука, скользнувшая от шеи к груди, сама собой замерла на плоском животе. Пальцы дрогнули, инстинктивно потянулись ниже, туда, где тело требовало разрядки, но Оливия резко отдёрнула руку и повернула вентиль почти до упора. Ледяная вода обожгла плечи, сбила дыхание, заставила вздрогнуть. Она не будет этого делать. Не здесь и не сейчас. Вместо этого Оливия принялась считать плитку на стене. Один, два, три, четыре... Она концентрировалась на каждом ряду, на том, как вода скатывается по глазурованной поверхности, на звуке капель, разбивающихся о кафельный пол. Только бы не думать. Только бы не представлять снова.

Но взгляд упал на сарафан с пятнами крови, который она оставила на полу перед тем, как зайти в душ, и перед глазами вставала картина, как его сильные руки, сжимают её бёдра прямо через эту ткань. Лив шумно выдохнула, резко закрутила воду и вышла из душа, даже не вытираясь как следует – просто накинула полотенце на влажные волосы и замерла посреди ванной, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале. Это становилось не просто наваждением. Это была навязчивая идея. Она хотела его. Всем телом – каждой клеточкой, каждым нервом, каждой частицей своего семнадцатилетнего существа, которое, кажется, решило сойти с ума по единственному мужчине, кого нельзя было хотеть. И она понятия не имела, что делать с этим желанием.

За завтраком они сидели друг напротив друга. Ели почти молча, только изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами о погоде, о кофе, о том, хватит ли продуктов на сегодня. Но Оливия не слышала ни слова из того, что говорила. Все её мысли крутились вокруг одного и того же – вокруг его вчерашней фразы про стол. Оливия отвела взгляд и уставилась в тарелку, чувствуя, как щёки заливает румянец.

– Даже не знаю, – начала она, откладывая вилку и поднимая глаза на Акселя. Голос звучал ровно – ну, почти. – Если погода так и останется такой, то, может, просто проведём спокойный день дома?

В доме было хорошо. Уютно. Был камин, было вино, , был запас еды. Можно было просто читать, отдыхать, или смотреть какие-нибудь дурацкие шоу по телевизору, не думая о времени. Никуда не торопиться. Ничего не планировать. Просто быть. Для Акселя, который привык, что телефон может зазвонить в любую секунду, такое состояние было вообще непривычным – она знала это по тому, как он иногда замирал посреди комнаты, машинально тянусь к карману, где обычно лежал телефон.

– Хотя, – вдруг улыбнулась Оливия, и улыбка вышла немного озорной, почти детской, – я никогда не купалась в ливень. Наверное, в этом тоже есть своя прелесть? Вода, скорее всего, оставалась тёплой – лето, океан, воздух прогретый за вчерашний день. А после можно было бы греться у камина. Вином. Или... объятиями. Его объятиями, от которых у неё внутри всё переворачивается. Она встала, собрала тарелки и приборы, прошла к раковине, сполоснула их и оставила сушиться. А потом вернулась к Акселю – не на своё место напротив, а встала рядом, прислонившись бедром к краю столешницы. Джинсовые шорты были короткими, и прохладный камень приятно холодил кожу.

– А ты бы как хотел провести законный выходной? – спросила она, поворачиваясь к нему. Её пальцы вдруг аккуратно коснулись его губы у самой ранки. – Болит? – спросила Оливия тихо, всматриваясь в его лицо, чуть нахмурившись.

Аксель встал, возвышаясь над ней, и у Оливии замерло сердце. Он подхватил её под бёдра так легко, будто она ничего не весила, и посадил на столешницу. Холодный камень коснулся открытой кожи, но она почти не заметила этого, потому что он уже стоял между её разведённых ног, и от этой близости, от того, как её колени оказались прижатыми к его бёдрам, у Оливии совершенно сбился сердечный ритм. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как кровь приливает к щекам, как всё тело становится неестественно чувствительным – каждый миллиметр кожи, каждый волосок, каждое нервное окончание. Ей хотелось вжаться в него, прижаться сильнее, ощутить его ближе, глубже.

Оливия чувствовала сквозь слой своих джинсовых шорт и его брюк его возбуждение. Ей нестерпимо хотелось прикоснуться к нему там, провести пальцами по напряжённой ткани, расстегнуть пуговицу, проникнуть внутрь... Она едва удержала руки от этого порыва, но бёдра сами собой чуть двинулись вперёд, и приятное давление отозвалось где-то внизу живота короткой, острой вспышкой. Аксель тем временем склонился ниже. Кончик его носа провёл по её шее, и Оливия ощутила, как горячая волна возбуждения опускается всё ниже, заставляя мышцы непроизвольно сжиматься в тянущем, сладком предвкушении. Она выдохнула громче, чем хотела бы, и пальцы сами собой вцепились в его плечи, чтобы хоть за что-то удержаться в этой реальности, которая стремительно ускользала куда-то в сторону. Неужели он думал, что она может сказать нет? Неужели думал, что после всего этого она просто уйдёт и продолжит день, как будто только что он не предложил сделать ей приятно? Ответ только один – да. Да. Да. И ещё тысячу раз да.

– Мне плевать на девственность, разве ты это ещё не понял? – усмехнулась Оливия, и в голосе её не было ни капли сомнения. – Пока от неё одни проблемы.

Она опустила ладонь на его шею, пальцы скользнули по горячей коже, провела кончиками вниз, проникая под воротник футболки. Вторая рука медленно, почти лениво, повела по его предплечью от локтя вверх, по смуглой коже, по твёрдым, напряжённым мышцам, к широким, сильным плечам. Он нужен был ей. Весь. Сейчас. Не завтра, не через час, не после долгих разговоров о том, правильно это или нет. Сейчас.

Теперь Оливия точно знала, что и он хочет её. Чувствовала. У Акселя Блэка был доступ к такому количеству красивых, опытных, сексуальных девушек  – он мог выбрать любую, самую совершенную, самую искушённую. А он заводился от её близости. И это было чертовски приятно. Оливия Томпсон впервые в жизни почувствовала себя желанной. Особенной. Она потянулась к нему ближе, сокращая последние сантиметры. Обхватила пальцами его подбородок, заставляя смотреть прямо на неё, не отводить взгляд.

– Коснись меня. Прошу, – прошептала она ему прямо в губы. И, набравшись смелости, поцеловала его первой. Сначала мягко  – просто прикосновение губами к его губам, осторожное, почти вопросительное. Но ждать ответа не пришлось. Аксель ответил сразу  – жадно, нетерпеливо, будто только и ждал этого разрешения. Оливия раскрыла губы, впуская его язык, и мир за пределами этого поцелуя перестал существовать.

Боги, как же он целовался. У неё, конечно, не было большого опыта. Школа, несколько коротких романов с одноклассниками, неуклюжие поцелуи за гаражами и на задних партах  – всё это теперь казалось просто детской шалостью, чем-то наивным и плоским. Потому что поцелуи с Акселем были... другими. Он не просто касался губами – он растворял её в себе. Язык скользил по её губам медленно, глубоко, чувственно, заставляя позвоночник превращаться в желе, а внизу живота разгораться всё тот же сладкий, тянущий огонь. Оливия забыла, как дышать. Забыла, где они находятся. Остались только его губы, его руки, сжимающие её бёдра, его дыхание, смешивающееся с её, и этот поцелуй – лучше любого фейерверка, любого заката, любой самой смелой фантазии, которую она когда-либо себе позволяла. Она вцепилась пальцами в его футболку, притягивая ещё ближе, отвечая с той же страстью, с той же жадностью, и чувствовала, как он, этот мужчина, который должен был быть для неё недосягаемым, тает под её пальцами так же, как она таяла под его.

Это было охуенно. Оливия не могла подобрать другого слова – в её голове, всё ещё плывущей где-то между реальностью и тем, что только что произошло, просто не находилось более точного определения. Аксель точно знал, что делал. Каждое его движение, каждое прикосновение – всё было выверенным, правильным, и-де-аль-ным. Губы, язык, пальцы – он использовал их с такой уверенностью, с таким знанием её тела, будто изучал его годами, а не несколько минут. Будто каждый изгиб, каждая чувствительная точка были ему известны заранее. И её тело отзывалось. С готовностью, с жадностью, с благодарностью, которую невозможно было выразить словами. Она стонала громко, не стесняясь, не зажимая рта ладонью, потому что сдерживаться не было сил. Пальцы вцепились в простыни, сминая их в кулаках, пока она выгибалась дугой навстречу его рукам, его губам, его языку, которые делали с ней такие вещи, от которых мир уплывал куда-то в сторону. Она кусала свои губы, но это не помогало – стоны всё равно вырывались наружу, и она слышала их как будто со стороны.

Аксель смотрел на неё. Всё время. Сквозь полуопущенные веки, расширенными зрачками, в которых она видела отражение собственного удовольствия. И от этого взгляда внутри разгоралось что-то ещё более яркое – желание быть для него идеальной, желание, чтобы он запомнил её именно такой. Раскрасневшейся, растрёпанной, сбившейся, но абсолютно счастливой. Оргазм накрыл её с головой. Он буквально ощутился как маленькая смерть. Мир на миг исчез – звуки, свет, запахи, всё растворилось в ослепительной вспышке где-то за закрытыми веками. Тело дрожало мелкой, непрекращающейся дрожью, пальцы на ногах свело судорогой, а дыхание рвалось наружу клочьями, не успевая за сердцем. Это был не первый оргазм в её жизни, но он был не сравним ни с чем из того, что она испытывала раньше. Потому что раньше это было просто физиологией – способом снять напряжение, успокоить разбушевавшиеся гормоны, заснуть после очередного беспокойного дня, а сейчас... сейчас это было с ним. И от этого всё становилось в сотню раз ярче и острее.

Она пришла в себя только когда он лёг рядом, поцеловал её в губы, и она ощутила на них собственный вкус. Это было так порочно. И так приятно. Мужчина не уходил, лежал рядом, тяжёлый, горячий, и она чувствовала, как его дыхание касается её волос. Но Оливия боялась, что это волшебство скоро развеется, что Аксель опомнится, почувствует себя виноватым за то, что не сдержался, и уйдёт. Просто встанет, натянет штаны и выйдет из комнаты, оставив её одну. Поэтому она прижалась к нему крепче, уткнулась носом куда-то в район ключицы, вдыхая запах его кожи.

– Я знала, что это будет приятно, – прошептала она, ощущая румянец, который никак не хотел сходить с щёк. – Но что настолько... Лив не договорила. Слова закончились, потому что их просто не существовало для того, что она чувствовала. Она всё ещё не верила, что это произошло. Что её самая смелая, самая запретная мечта стала реальностью – более яркой, более осязаемой, более совершенной, чем любая фантазия.

А потом в голову полезли непрошенные вопросы. Смогут ли они сохранить это? Не станет ли это проблемой в их отношениях? Как теперь жить дальше? Как спать в отдельных комнатах? От этих мыслей пульс снова ускорился. Она подняла взгляд на Акселя. В полумраке комнаты, укрытой от мира плотными шторами, его глаза казались почти чёрными, и она смотрела в них, пытаясь найти ответ на самый главный вопрос.

– Ты же не жалеешь о случившемся? – спросила она с надеждой, и голос прозвучал тише, чем ей хотелось бы. На секунду повисла тишина. А потом Оливия услышала, как за окном стихает дождь. Его барабанный ритм становился всё тише, словно сама природа решила дать им немного пространства, немного тишины, чтобы услышать ответ.